4. Сравнение: поэзия: все задания

В стихотворении Тютчева «Весенняя гроза» и в стихотворении Лермонтова «Гроза» образ грозы противопоставлен по эмоциональному тону и восприятию лирическим героем. У Тютчева гроза — это радостное, игривое явление, пробуждение природы, а у Лермонтова — мрачная, враждебная стихия, символизирующая душевную боль и одиночество человека.
У Тютчева лирический герой «любит» грозу, она для него — праздник. Гром «как бы резвяся и играя», «раскаты молодые», дождь — «перлы», птицы «гам», «все вторит весело». Герой слит с природой, он радуется вместе с ней. Образ античный (Геба, пролившая кубок) подчеркивает божественную, светлую природу грозы. Человек здесь — часть мироздания, и мироздание добро.
У Лермонтова картина противоположна. Гроза — это «рев», «тревожный рой», «печальная молния», «губитель-пламень». Герой «недвижим», он противопоставлен стихии: «И здесь стою недвижим я». Его душа — «лед». Гроза для него — не радость, а напоминание о жизненных неудачах («чувствовал напрасно», «жизнию обманут», «клеветы»). Он «холодный, равнодушный», его «трепет незнаком». Лермонтов использует психологический параллелизм: буря в природе — буря в душе, но душа уже остыла, она «мертва» для стихии. Герой не боится грозы, потому что он уже «обманут жизнью». Таким образом, различие в восприятии грозы отражает различие мировоззрений двух поэтов. Тютчев (пантеист) видит в грозе гармонию, Лермонтов (романтик-индивидуалист) — конфликт. У Тютчева человек радуется природе, у Лермонтова — человек страдает и остается равнодушным к ее «ужасам». Гроза Тютчева — это светлый хаос, а гроза Лермонтова — мрачная неизбежность, перед которой герой застывает в «холодном» отчаянии.

Стихотворения Жуковского «Сон» и Пушкина «Певец» сближает общая романтическая тема: образ поэта-певца как носителя высокого, «неземного» идеала, который является лирическому герою во сне или в «пустынной тьме лесной». Оба произведения строятся на мотиве мимолетной встречи с таинственным певцом, чье искусство продолжает жить в душе героя после его исчезновения.
Первое сходство — создание «двоемирия» через образ певца. У Жуковского герой «унесен сном» туда, «где жили боги», а пробуждение приносит «смутное» ощущение утраты, но струны «все звенели». У Пушкина певец появляется в «пустынной тьме лесной», его «тихий глас», «унылый и простой» звук свирели, а глаза — «потухшие». В обоих стихотворениях певец — это символ уходящей красоты, искусства, которое не принадлежит суетному миру. Оба поэта используют эллипсис (многоточия, риторические вопросы «слыхали ль вы?», «вздохнули ль вы?»), чтобы создать атмосферу тайны и недосказанности.
Второе сходство — психологический эффект «остаточного звука». У Жуковского: «струны все звенели» после того, как певец пропал за рощей. У Пушкина: «свирели звук» и «вздох» героя — это реакция на искусство, которое не отпускает душу. Оба лирических героя не столько видят певца, сколько слышат его. Причем этот звук не громкий, а «тихий», «унылый». Романтический идеал у Жуковского и Пушкина неуловим: он является во сне (Жуковский) или в сумерках (Пушкин), но исчезает, оставляя после себя «тоску» и «вздох». Кроме того, оба стихотворения написаны в форме элегии (грустное размышление) и используют повторяющиеся строки («певца любви, певца своей печали» — рефрен). Таким образом, Жуковский и ранний Пушкин сближаются в понимании поэзии как «звука», который ранит душу, вызывая светлую печаль. Оба поэта показывают, что истинное искусство — это всегда миг, который остается в памяти как «сон» или «встреча в лесу», и этот миг прекрасен своей недолговечностью.

В стихотворении Цветаевой «Принц и лебеди» и в стихотворении Ахматовой «Уединение» тема одиночества решается по-разному: у Цветаевой одиночество — это добровольный уход в «золотой и величавый парк», в мир природы и красоты, который приносит покой и «печаль благосклонную». У Ахматовой одиночество — это вынужденное состояние, «западня», в которую превратилась жизнь, но из этой «башни» героиня черпает силу для творчества.
У Цветаевой одиночество — идиллия. Лирический герой («принц») устал от людей, он уходит в парк, где его окружают «спокойные лебеди», «золотые листья», «тихий луч». Он кормит лебедей с руки, и этот дар («крошки хлеба») принимается «с печалью благосклонной». Одиночество здесь — это счастье, «тихий час», когда «мы все лелеем». В финале герой возвращается во дворец, но одиночество не тяготит его: он «идет от белых лебедей» просветленным. Цветаева использует светлые эпитеты («золотой», «розовый», «беленькие», «тихий») для создания умиротворенного, почти сказочного мира.
У Ахматовой одиночество — трагично, но преодолимо. Героине «брошено в меня так много камней», что она превратила «западню» в «стройную башню». Это крепость, в которую ее заточили, но она благодарит «строителей». Одиночество здесь — не уход в парк, а возвышение над клеветой и «камнями». В окна влетают «ветры северных морей», голубь «ест из рук пшеницу» (символ мира), но главное — «не дописанную мной страницу» допишет Муза. Ахматова использует метафоры («башня», «камень», «западня») и контраст: внешняя агрессия («камни») — внутренний покой («божественно спокойна и легка»). Таким образом, различие в том, что Цветаева изображает «одиночество-отдых» от мира, а Ахматова — «одиночество-твердыню», которая не защищает от мира, а позволяет стать выше него и творить. У Цветаевой цель одиночества — созерцание и покой, у Ахматовой — творчество и свобода от «камней». У Цветаевой герой уходит в природу, у Ахматовой — остается в «комнате», но его дух непобедим. Это два полюса женской лирики Серебряного века: уход в «золотую» мечту и мужественное «строительство башни» из страданий.

Стихотворения Рубцова «Утро» и Бунина «Вечер» сближает образ лирического героя-созерцателя, который обретает счастье и покой в единении с простой, «неброской» природой. Оба поэта утверждают, что счастье не в прошлом и не в будущем, а в текущем моменте — в утренней заре или вечернем «чистом воздухе». Герои не стремятся к экзотике, их радует «сад осенний за сараем» (Бунин) или «деревья, избы, лошадь на мосту» (Рубцов).
Первое сходство — отождествление счастья с «обыденным» пейзажем. У Бунина: «Счастье всюду… вот этот сад осенний, чистый воздух, облако». У Рубцова: «Все увижу в самом лучшем свете» — этот «свет» исходит от «сосняка», «теней сосен», «деревни». Оба героя «тоскуют» по этой красоте, даже когда видят ее, потому что боятся ее потерять. Бунин пишет: «Мы мало видим, знаем, а счастье только знающим дано». Рубцов: «И, разлюбив вот эту красоту, я не создам другую». Оба используют форму «я» (личное переживание) и обращаются к читателю через риторические конструкции («может быть», «наверное»).
Второе сходство — тема творчества. У Бунина герой «от книг усталый взгляд отводит на миг», но именно этот миг («пискнула и села птичка») дает ему чувство «я вижу, слышу, счастлив». Счастье не в книгах (вторичное), а в живом созерцании. У Рубцова герой «воспрянув духом, выбегу на холм» — движение от дома к природе. Для обоих «мгновение» (утро или вечер) является «просветом», когда душа очищается. Бунин специально разрывает ритм (вторая строфа короче), чтобы передать вздох облегчения. Рубцов использует повтор («горит, горит») и перечисление («деревья, избы, лошадь»), создавая ощущение потока жизни. Таким образом, лирических героев сближает «тихая» радость от «своего» угла земли. Они оба — «скромные» поэты, для которых «дом», «сад», «луч» и «птичка» важнее «далеких» идеалов. Бунин приходит к выводу: «Все во мне». Рубцов: «Я не создам другую». Оба героя понимают, что счастье — это способность «видеть и слышать», а не обладать. Именно это отсутствие пафоса делает их близкими русскому читателю.

Стихотворения Жуковского «Весеннее чувство» и Тургенева «Весенний вечер» сближает состояние лирического героя, который испытывает сложное, «смутное» чувство, пробуждаемое весенней природой: это смесь радости, умиротворения и легкой грусти, связанной с воспоминаниями о детстве (у Тургенева) или с тоской по «очарованному Там» (у Жуковского). Оба героя не столько видят природу, сколько «чувствуют» ее душой.
Первое сходство — «растворение» героя в пейзаже. У Жуковского герой задает риторические вопросы ветерку, потоку, весне, как бы сливаясь с ними: «Что опять в ней пробудилось?» У Тургенева герой описывает поля, лес, ручей, а затем переходит к себе: «А на душе легко и свято, легко, как в детские года». В обоих случаях природа очеловечена («тучи гуляют», «лес млеет», у Жуковского — «очарованный поток»). Пейзаж — это «зеркало» души.
Второе сходство — мотив «легкости». Жуковский использует анафору («легкий, легкий ветерок», «что… что…») и слово «легкий» для создания воздушности. Тургенев прямо говорит: «легко и свято, легко». Оба героя испытывают освобождение от тяжести («млеет лес», «отдыхающая земля»). Но эта «легкость» — не беззаботность, а ностальгия. У Тургенева она связана с «детскими годами» (чистота, безгрешность). У Жуковского — с «милым голосом старины» и «очарованным Там» (романтический идеал недостижимого прошлого или будущего). Оба поэта используют прием психологического параллелизма: весеннее пробуждение природы пробуждает «воспоминание» о счастье, которое невозможно вернуть (Тургенев) или нельзя достичь (Жуковский). Таким образом, близость состояний героев — в их «памяти сердца». Жуковский вопрошает, как найти «неведомый берег», Тургенев утверждает, что это состояние уже знакомо: «как в детские года». У Жуковского герой еще ищет, у Тургенева — уже нашел «покой». Оба стихотворения — о «весеннем чувстве» как о мгновенном просветлении, когда природа дарит человеку ощущение гармонии, пусть и недолгое. Герои Жуковского и Тургенева — не деятели, а созерцатели, что роднит их с традицией русской «пейзажной» лирики. Они счастливы тем, что «видят» и «слышат», но в этой легкости есть оттенок грусти от того, что счастье — только «миг».

Стихотворения Некрасова «Внимая ужасам войны…» и Твардовского «Перед войной, как будто в знак беды…» сближает тема материнской памяти и страдания, а также образ «необратимости» потери, который раскрывается через природные метафоры. Оба поэта показывают, что война наносит раны, которые не могут залечить ни время, ни «естественное» возрождение природы.
Первый сближающий мотив — противопоставление «всеобщего забвения» и «вечной памяти матери». У Некрасова: «Утешится жена, и друга лучший друг забудет; но где-то есть душа одна — она до гроба помнить будет!» У Твардовского финальные строки после описания оживших («с нежданной силой») деревьев: «Прошла война. А ты все плачешь, мать». Оба поэта используют контраст: у Некрасова — «все забыли, мать помнит», у Твардовского — «природа воскресла, мать продолжает плакать». В обоих случаях мать противостоит «закону» времени и естественного цикла.
Второй сближающий образ — «деревья» (сад, ветки) как символ детей. У Некрасова в финале — сравнение матери с «плакучей ивой», чьи «поникнувшие ветви» нельзя поднять. У Твардовского «сады» уничтожены «морозами неслыханной суровости» перед войной, а затем «деревья умерщвленные» оживают, выпускают «живые ветки, зеленые». Но эта победа жизни (природы) не утешает мать: ее «дерево» — ребенок — не воскрес. У Некрасова мать — ива, у Твардовского мать — «плачущая» фигура на фоне воскресшей природы. Твардовский использует олицетворение («деревья ожили»), а Некрасов — метафору. Таким образом, оба стихотворения через образы природы (ива, сад) раскрывают трагедию материнства: утрата ребенка невосполнима, даже если все вокруг «оживает». Некрасов пишет о «всеобщей» войне, Твардовский — о конкретной (Великой Отечественной), но их лирические герои сходятся в главном: они «внимают ужасам» и видят единственную истинную боль — материнскую. Поэтому финал Твардовского («А ты всё плачешь, мать») звучит как эхо некрасовской темы «святых, искренних слез». Оба стихотворения — реквием по «не воскресающим» детям, память о которых не может «обмануть» даже весна.

Стихотворения Тютчева «Чародейкою Зимою…» и Фета «Печальная береза…» сближает общий мотив «очарованной» зимней природы, где холод и снег предстают не как враждебная сила, а как источник красоты. В обоих стихотворениях дерево (лес у Тютчева, береза у Фета) становится центром лирического переживания, вызывая у поэта восхищение и «радостный взгляд».
Первое сходство — использование приема олицетворения и «волшебной» лексики. У Тютчева зима — «чародейка», лес «околдован», «очарован», «весь опутан, весь окован». У Фета береза «печальная» (эпитет, очеловечивающий дерево), «разубрана прихотью мороза». В обоих случаях природа предстает как живое существо, наряженное, заколдованное. Тютчев называет снежную бахрому «легкой цепью пуховой», Фет — «траурным нарядом».
Второе сходство — контраст между внешней статикой («неподвижною, немою» у Тютчева) и внутренней «жизнью» (блеском, сиянием). У Тютчева лес «блестит» «чудной жизнью», «вспыхнет и заблещет ослепительной красой». У Фета иней на ветках — «как гроздья винограда», а «игра денницы» заставляет наряд «радоваться взгляду». Оба стихотворения — гимн зиме, где поэты видят чудо в обычном.

Стихотворения Пушкина «Элегия» и Баратынского «Весна» сближает жанр элегии (философское размышление о скоротечности жизни, об утрате молодости) и мотив «печали прошлого», которая контрастирует с пробуждением природы. Оба лирических героя, оглядываясь назад, видят «безумные годы» (Пушкин) или «волшебные мечты» (Баратынский) ушедшими навсегда.
Первое сходство — образ «утраченной юности» и «тяжести на душе». У Пушкина: «Безумных лет угасшее веселье мне тяжело, как смутное похмелье». У Баратынского: «Хладеет в сердце жизнь, и юности моей поблекли утренние розы», «Я вяну, — вянет все со мною». Оба используют метафору («утренние розы» — юность, «похмелье» — сожаление). И Пушкин, и Баратынский противопоставляют свое состояние весеннему обновлению природы. У Пушкина «грядущее волнуемое море» сулит «труд и горе», у Баратынского «благоуханный Май воскреснул», «Флора слетела», но «не для меня долины и леса одушевились красотою».
Второе сходство — надежда на «жизнь духа» как противовес увяданию. Пушкин не хочет умирать, потому что есть «мыслить и страдать», творчество («над вымыслом слезами обольюсь», «гармонией упьюсь») и возможность любви («блеснет любовь улыбкою прощальной»). У Баратынского позиция пессимистичнее: он видит, что «в дыхании весны все жизнь младую пьет», все «дышит радостью» и ждет «обетованного свиданья», а он «чужд природе и весне». Но сам факт элегического размышления («где вы, призраки невозвратимых лет?») — это тоже способ «жить», сохранять память, что сближает его с пушкинским героем. Однако если у Пушкина в «Элегии» есть утверждение («я жить хочу»), то у Баратынского преобладает безысходность («но радости принесть они не могут мне»). Это различие в тональности: пушкинская элегия — «светлая печаль», а баратынская — «мрачная». Но оба поэта создают образ «диссонанса» между вечно юной природой и стареющим человеком. Их герои — «лишние» на празднике весны. Это типично романтическая коллизия, которую оба автора преодолевают (Пушкин — силой духа, Баратынский — углублением в меланхолию). Сходство в главном: и тот, и другой говорят о «невозвратности» лучшего времени, но не отказываются от способности «чувствовать» (боль, печаль) — а это, по их мысли, и есть подлинная жизнь.

Различие проблематики стихотворений Лермонтова «Нищий» и Некрасова «Вор» заключается в том, что Лермонтов исследует нравственно-психологическую проблему предательства в любви, а Некрасов – социально-политическую проблему жестокости общества и неравенства. У Лермонтова конфликт – в сфере «вечных» чувств, у Некрасова – в сфере «земной», бытовой, классовой.
В стихотворении Лермонтова центральная проблема – отвергнутое, обманутое чувство. Лирический герой просит «любви» – и получает «камень». Это метафора душевной жестокости. Социальный статус не важен: «нищий» – это образ человеческой униженности вообще. Источник трагедии – внутри отношений «я» и «ты». Внешний мир (обитель, подаяние) – лишь фон. Лермонтова волнует «вечная» тема: почему чистое чувство наталкивается на бездушие? Почему «лучшие чувства» обмануты? Это романтическая проблематика.
У Некрасова проблема – социальная. Вор – «без сапогов, в дырявом сертуке», с «лицом … недавнего недуга». Он украл «калач» – то есть предмет первой необходимости, от голода. Торгаш кричит «держите вора!» – закон на его стороне. Городовой проводит «допрос отменно строгой» – процедура унизительна. Вора «повели торжественно в квартал» – ирония («торжественно») над бессердечием системы. Лирический герой («я») не вмешивается, а едет «на званый пир» и молится за свое «наследственное». Это проблема «двойной морали»: сытый не понимает голодного. Некрасов обличает общество, которое преследует «вора» за кусок хлеба, тогда как настоящие воры (чиновники, богачи) безнаказанны. Таким образом, у Лермонтова «камень» – от любимой (одиночка против жестокости мира чувств), у Некрасова «камень» – от бездушной государственной машины (толпа, полиция). Некрасовский герой – жертва социального неравенства, а лермонтовский – жертва эгоизма любимого человека. Лермонтов пишет элегию, Некрасов – сатирическую сценку. Различие в том, что «нищий» может быть богат душой, а «вор» (реальный) – беден телом и духом. Некрасов требует «хлеба насущного», Лермонтов – «любви». Это два полюса русской лирики: «поэзия мысли» и «поэзия сердца».

Стихотворения Фета «Вечер» и Бунина «Вечер» сближает общая тема — счастье как способность «видеть» и «слышать» простую, обыденную красоту природы. Оба поэта утверждают, что счастье — не в «громких» событиях, а в тихом созерцании: у Фета это вечерняя заря, река, облака; у Бунина — «сад осенний за сараем», «чистый воздух», «птичка на подоконнике». Оба стихотворения — импрессионистические зарисовки мгновения.
Первое сходство — отсутствие активного действия. У Фета: глаголы в безличной форме («прозвучало», «прозвенело», «прокатилось», «засветилось»), природа живет сама по себе. Герой — лишь «регистратор» этих звуков и красок. У Бунина: «слежу за облаком», «отвожу усталый взгляд от книг», «вижу, слышу». В обоих случаях герой — «созерцатель», а не деятель. Он счастлив тем, что «день вечереет» (Бунин) и «погорев золотыми каймами, разлетелись облака» (Фет). И там, и там — мотив «ухода дня», вечерней грусти, но эта грусть не переходит в отчаяние, а становится «светлой».
Второе сходство — философское обобщение в финале. У Фета последняя строфа: «На пригорке то сыро, то жарко, / Вздохи дня есть в дыханье ночном, – / Но зарница уж теплится ярко / Голубым и зеленым огнем». Фет не говорит прямо «я счастлив», он передает состояние через ощущения («то сыро, то жарко») и зрительные образы (зарница). У Бунина прямая декларация: «Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне». Однако и у Фета, и у Бунина счастье — это результат «знания» («а счастье только знающим дано» у Бунина). Фет «знает», что зарница — это «красота». Оба поэта утверждают, что «вечер» — это время, когда природа обнажает свою тайную жизнь, а человек, если он «поэт», способен эту жизнь «впитать». Различие в тональности: Фет более «музыкален», Бунин более «прозрачен» и философичен. Но их сближает «пантеистическое» чувство: счастье не нужно искать, оно «вокруг» – в «саду осенним» и в «тени немой рощи». Оба стихотворения — гимн «тихой радости» бытия, которая доступна каждому, кто «остановится» и «посмотрит». Это сближает их с традицией русской пейзажной лирики, идущей от Пушкина и Тютчева.

Стихотворения Пушкина «Свободы сеятель пустынный…» и Некрасова «Сеятелям» связаны общим библейским образом сеятеля (притча о сеятеле), а также темой разочарования в результатах просветительского труда. Однако если Пушкин пишет о безуспешности попыток «посеять» свободу в народе, то Некрасов, отталкиваясь от пушкинской интонации, призывает к активному «сеянию знания», веря в благодарность «русского народа».
Первая смысловая связь — противопоставление «почвы». У Пушкина «порабощенные бразды» — народ пассивен, он «стадо», которому не нужна свобода, он предпочитает «ярмо с гремушками да бич». У Некрасова «нива народная» не названа «бесплодной» (это лишь вопрос: «почву ты, что ли, находишь бесплодной?»), он утверждает, что «труд награждается всходами хилыми», но не потому, что почва мертва, а потому, что «доброго мало зерна» и сеют «робко, крупицами». Некрасов, в отличие от Пушкина, не винит народ («стадо»), а критикует «сеятелей» за их робость.
Вторая связь — изменение целеполагания. У Пушкина «сеятель свободы» разочарованно уходит («потерял я только время») и саркастически желает народам «пастись». У Некрасова «сеятель знанья» (науки, просвещения) призван «двинуть вперед», сеять «разумное, доброе, вечное» — это программа позитивного действия. Если Пушкин говорит о «свободе» политической (гражданской), то Некрасов — о «знании» и «добре», т.е. о культурном просвещении. Некрасов полемизирует с пушкинским пессимизмом («спасибо вам скажет сердечное русский народ») — он верит в отзывчивость народа, в отличие от Пушкина, который в своем стихотворении (1823) отразил разочарование после разгрома декабристов. Таким образом, Некрасов использует пушкинский образ «сеятеля», но наполняет его оптимизмом. Оба стихотворения — о тяжелой доле просветителя. Но Пушкин делает акцент на «пустынности» (одиночестве), а Некрасов — на необходимости коллективных усилий («сеятелям» — множественное число). Некрасов как бы отвечает Пушкину: «Народ не бесплоден, если сеять не «свободу» (которой он боится), а «знание» и «добро». В этом — эволюция русской интеллигенции: от «дворянского» разочарования к «разночинскому» деятельному служению. Оба стихотворения — ключевые тексты о миссии поэта в России. «Сейте разумное, доброе, вечное» стало крылатой фразой, перекликающейся с пушкинским «сеятелем». Несмотря на различия, их сближает вера в силу слова (даже у Пушкина она есть, но «семена» попали в «камни»). Некрасов продолжает пушкинскую традицию, корректируя ее в духе своего времени — «народничества».

Стихотворения Пушкина «Няне» и Есенина «Письмо матери» сближает образ матери (няни как второй матери) как единственной «отрады» и «помощи» в «суровой» жизни поэта. Оба лирических героя обращаются к «старушке» с чувством вины и нежности, осознавая, что именно она ждет их возвращения «в глуши лесов сосновых» (Пушкин) или у «низенького дома» (Есенин). Оба стихотворения — монологи сыновей, обращенные к тем, кто остался на «малой родине».
Первое сходство — образ «ждущей матери». У Пушкина няня «глядит в забытые вороты на черный отдаленный путь», «горюет, будто на часах». У Есенина мать «часто ходит на дорогу в старомодном ветхом шушуне», ей «чудится» смерть сына. В обоих случаях ожидание становится тягостным, «тоска, предчувствия, заботы» (Пушкин) и «тревога» (Есенин) заполняют жизнь матери. При этом Пушкин описывает няню в 3-м лице (поэт смотрит на нее со стороны), а Есенин использует форму письма (2-е лицо). Но оба подчеркивают одиночество матери: «одна в глуши» (Пушкин), «над твоей избушкой» (Есенин).
Второе сходство — образ «несказанного света» как символа материнской любви. У Пушкина свет — это «несказанный» (невыразимый), он исходит от няни («голубки дряхлой»). У Есенина мать — «одна мне несказанный свет». Повтор эпитета «несказанный» — не случайность. Оба поэта утверждают, что материнская любовь — это то единственное, что освещает жизнь поэта, уставшего от «бури» (Пушкин) и «кабацких драк» (Есенин). При этом пушкинское стихотворение лишено бытовых деталей (только «спицы» и «наморщенные руки»), а есенинское насыщено конкретикой («шушун», «избушка», «низенький дом»). Но разница в деталях не отменяет главного: оба поэта каются перед «старушкой» в том, что не оправдали ее надежд, и оба не могут без нее жить. Пушкин в «Няне» грустит, но не просит прощения (он просто описывает), а Есенин просит: «Не буди того, что отмечталось». Это различие в тональности: у Пушкина — «светлая печаль», у Есенина — «надрыв». Однако их сближает тема «возвращения»: Пушкин пишет «ты ждешь меня», Есенин «я вернусь». Таким образом, оба стихотворения — гимн материнской верности, которая сильнее времени («дряхлая» — «старушка»), разлуки и «поэтического греха». Для русской поэзии эти тексты стали каноническими образцами «сыновьей исповеди».

Различие душевных переживаний лирических героев Пушкина и Лермонтова заключается в том, что пушкинский герой, испытывая «светлую печаль», принимает жизнь и любовь как данность, даже если она безответна, а лермонтовский герой, мучимый «болью» и «трудностью», стремится к «покою» как к забвению жизни, а не к ее принятию. У Пушкина — гармония, у Лермонтова — диссонанс.
У Пушкина печаль «светла» и «полна тобою». Герой не отказывается от любви: «сердце вновь горит и любит» — причем любит не по воле, а по необходимости («не любить оно не может»). Это состояние зрелого примирения с самим собой. Природа («ночная мгла», «шум Арагвы») успокаивает, а не давит. Герой одинок («на холмах Грузии»), но не чувствует себя «отверженным». Его «унынье» не мучительно, оно «ничто не мучит, не тревожит». Это «грусть без отчаяния».
У Лермонтова полюс противоположный. «Что же мне так больно и так трудно?» — риторический вопрос, на который нет ответа. Герой «не ждет от жизни ничего» и «не жаль прошлого». Он ищет «свободы и покоя», но этот покой — аналог смерти («забыться и заснуть»). Однако он не хочет «холодного сна могилы», он хочет «вечного» сна, при котором «жизни силы дремали», но «грудь вздымалась». Парадокс: жизнь как сон, сон как жизнь без страдания. Лермонтов использует анафору («Чтоб… чтоб… чтоб…»), создавая «заклинание» смерти. Его герой не может «принять» мир, он хочет быть «убаюканным» дубом и «сладким голосом». У Пушкина — любовь к «ты» (конкретной женщине), у Лермонтова — любовь абстрактная («про любовь»). Таким образом, различие в итоге: пушкинский герой находит успокоение в самой печали, лермонтовский — в мечте о небытии, где стирается грань между сном и явью. Пушкин утверждает жизнь, Лермонтов — бегство от ее «трудности». Это различие мировоззрений: «солнечный» Пушкин и «мрачный» Лермонтов, «элегия» и «реквием». Пушкин счастлив («легко») тем, что может любить, Лермонтов несчастлив тем, что его любовь («про любовь») — лишь воспоминание о возможном, а не реальность.

Стихотворения Тютчева «Тени сизые смесились…» и Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…» сближает тема «пограничного» состояния души — ночи, когда человек стремится к слиянию с мирозданием и к «уничтоженью» своей индивидуальности ради обретения «покоя». Оба лирических героя испытывают «тоску невыразимую», но не страшатся ее, а ищут в ней забвения. У Тютчева: «Дай вкусить уничтоженья, с миром дремлющим смешай». У Лермонтова: «Я б хотел забыться и заснуть! Но не тем холодным сном могилы…». Оба отвергают «могильный» сон и хотят «уснуть», сохранив способность чувствовать («Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь» у Лермонтова; «Чувства — мглой самозабвенья переполни через край» у Тютчева).
Второе сходство — мотив «слияния» с природой. У Тютчева: «Все во мне, и я во всем». У Лермонтова: «Пустыня внемлет Богу», «звезда с звездою говорит» — герой один, но не чувствует себя изолированным. Лермонтов хочет, чтобы «темный дуб склонялся и шумел» над ним. Тютчев обращается к «сумраку» с просьбой «лейся в глубь моей души, все залей и утиши». В обоих случаях природа — субъект, способный «убаюкать». Третье сходство — использование риторических восклицаний и безличных конструкций, создающих «усыпляющий» ритм. Различие: у Тютчева — полное растворение («смешай»), у Лермонтова — желание сохранить «любовь» и «жизни силы». Но в главном они сходятся: и Тютчев, и Лермонтов ищут в ночи «покой», который не есть смерть, а есть «забвение» себя как личности, но сохранение себя как части мироздания. Это — романтическая тоска по «бесконечному».

Стихотворения Лермонтова «Ангел» и Толстого «Горними тихо летела душа небесами…» сближает тема «воспоминания души» о небесной родине и тоски по земле, где есть «страданье и горе», но зато есть и «о ком пожалеть». Оба поэта изображают душу, которая побывала в «райских садах», но не хочет оставаться там, потому что ее привлекает земное сострадание.
Первое сходство — образ «летящей души». У Лермонтова ангел «нес душу младую» «для мира печали и слез». Душа пассивна: её «несут». У Толстого душа «летела» сама «горними тихо небесами». Но обе души «грустны»: у Лермонтова это передано через контраст «тихой песни» и «скучных песен земли», у Толстого прямо: «грустные долу она опускала ресницы», «слезы упадали звездами». Слезы — общий образ: у Лермонтова мир земли — «мир печали и слез», у Толстого — душа плачет, оставляя «светлую вереницу» слез-звезд.
Второе сходство — мотив «памяти» о земле. У Лермонтова «звук его песни в душе молодой остался без слов, но живой». Душа не может его забыть. У Толстого: «Я земли не забыла, много оставила там я страданья и горя». Оба поэта утверждают, что истинное блаженство для души — не «блаженство безгрешных духов» (у Лермонтова) и не «лики блаженства и радости» (у Толстого), а сочувствие земным страданиям. Толстовская душа просит Создателя: «Отпусти меня снова на землю, было б о ком пожалеть и утешить кого бы». Лермонтовская душа «томилась желанием чудным» — и этим желанием, очевидно, было «жалеть» и «утешать». Таким образом, оба стихотворения — о «трагедии бессмертия»: райское блаженство без земли пусто, потому что не может реализовать «активную любовь» (сострадание). Лермонтов показывает это через «томление», Толстой — через прямую мольбу. Различие: у Лермонтова ангел поет «о Боге», у Толстого душа общается со «светилами». Но в главном они сходятся: душа человека (у Лермонтова — «младая», у Толстого — «плачущая») выше «безгрешных духов», потому что она познала «слезы» и «страданье». Это утверждение ценности земного, «человеческого», которое и делает душу «живой». Оба стихотворения — гимн состраданию как высшей добродетели.

Стихотворения Тютчева «Успокоение» и Блока «После грозы» сближает общий мотив «обновления» природы после бури, когда разрушение (сраженный дуб у Тютчева, примятая трава у Блока) соседствует с торжеством жизни (пение птиц, радуга — у Тютчева; «встает трава», «блестят кусты», «вернуться к жизни и цвести» — у Блока). В обоих случаях гроза — не только катастрофа, но и источник «освежения».
Первое сходство — образ «пострадавшей» природы, которая начинает восстанавливаться. У Тютчева «высокий дуб, перунами сраженный» лежит, «еще курясь». У Блока «трава, грозой примята», «встает», «стебли гибкие цветов» тоже «встают». Оба поэта используют глаголы движения («встает», «бежал», «встает»), передающие процесс возвращения к жизни. У Тютчева «сизый дым» — остаточное явление удара, у Блока «последний ветер в содроганье приводит влажные листы» — ветер уже не разрушительный, а «последний», он «приводит» (олицетворение).
Второе сходство — образ «сияния» и «цвета». У Тютчева «радуга концом дуги своей в зеленые вершины уперлась», «зелень, грозою освеженная». У Блока «под ярким солнечным сияньем блестят зеленые кусты». Повтор эпитета «зеленый» — символ жизни, возрождения. У обоих — полная цветовая гамма: зелень, радуга (Тютчев), солнце, блеск (Блок). Природа «блестит», «сверкает» — она словно «улыбается» после дождя. Тютчев использует звукопись («пернатых песнь раздалася»), Блок — более спокойную лексику («величавые раскаты»). Различие: у Тютчева есть элемент трагизма (сраженный дуб), у Блока — только «легкое» повреждение (примята трава). Но оба поэта подчеркивают «всеохранительную силу» (прямо у Блока) или «божественное» начало (у Тютчева без прямой декларации, но через «радугу» — библейский символ). Таким образом, мотив «обновления» у них идентичен: природа «чудно вдохновлена вернуться к жизни». У Блока это сформулировано как философский вывод, у Тютчева — как эскиз. Их сближает также импрессионистичность: фиксация момента «после». Оба стихотворения — гимн жизненной силе природы, способной восстанавливаться даже после удара «перунов». Тютчев более «материален» (дым, дуб), Блок — более «абстрактен» («всеохранительная сила»). Но суть одна: смерть отдельного (дуба, травы) не есть смерть природы в целом. Это оптимистическое мировосприятие, созвучное пантеизму.

Воспоминания лирического героя Пушкина в стихотворении «Возрождение» окрашены светлой, «очистительной» грустью, надеждой на возвращение «чистых дней». У Лермонтова же воспоминания героя окрашены горечью утраты, чувством необратимости изменений («я не тот») и отчуждения от самого себя. У Пушкина — «возрождение», у Лермонтова — «забвение».
У Пушкина метафора «краски чуждые спадают ветхой чешуей» — образ освобождения. Воспоминания о «первоначальных, чистых днях» возвращаются как «виденья», и этот процесс приносит успокоение («исчезают заблужденья с измученной души моей»). Эмоция — «просветление». Даже если душа «измучена», она способна к «возрождению». Печаль есть, но она «светлая». Пушкин принимает время как союзника: «с летами» краски спадают.
У Лермонтова все иначе. Герой противопоставлен «молодому» человеку, который «гонит прочь печаль». Сам же герой «волною жизни унесен далеко от надежд былых». Он «чуждым стал между родных». Воспоминания о «виденьях, жизнь обманувших мою», возвращаются, но это не радость, а боль: «Зачем же гибнет все, что мило, а что жалеет, то живет?» Риторический вопрос без ответа. Эмоция — «безысходная тоска». Даже узнавая «черты» прошлого, герой чувствует себя «путешественником забвенным» (забытым всеми). Если у Пушкина «заблужденья исчезают», то у Лермонтова герой «не рожден для забвенья» — он вынужден помнить, и это мучение. Таким образом, различие эмоций: у Пушкина память — источник «возрождения», у Лермонтова — источник «скорби». Пушкин верит, что «чистое» (первоначальное) сильнее грязи («варварской картины»). Лермонтов не верит в возвращение: «Они все те же! — я не тот». Это трагедия разрыва с собой. Пушкин обращен к «чистым дням» как к утраченному раю, который можно вернуть. Лермонтов — к «виденьям, жизнь обманувшим», которые не вернуть. У Лермонтова герой «жалеет» то, что «гибнет», но не может это спасти. У Пушкина — «спадает чешуя», и «гений» воскресает. Следовательно, пушкинская элегия — оптимистична, лермонтовская — пессимистична. Оба говорят о «былых надеждах», но Пушкин находит в них силу, Лермонтов — усталость.

Стихотворения Мандельштама и Бунина сближает образ апрельской природы как «хрупкой», «акварельной», с преобладанием бледных, «эмалевых» тонов и мотивом «застывшей», «дремотной» жизни. Оба поэта изображают апрель как переходный месяц, где весна уже наступила, но еще сохраняется «прозрачная» прохлада. Природа у обоих — «окультурена», уподоблена произведению искусства.
У Мандельштама доминирует «бледно-голубая эмаль» неба, «тоненькая сетка» ветвей, сравнение с «фарфоровой тарелкой» и «рисунком, вычерченным метко». Это статичная, «выверенная» картина. У Бунина: «весенний воздух точно млеет и мягкой дымкою синеет», «бор зеленый тихо дремлет», «серебро лесных озер», «стройные колонны», «нежных лиственниц узор». У Бунина тоже есть «узор» и «колонны» (архитектурная метафора). Оба используют сравнения с рукотворными предметами: фарфор (Мандельштам), колонны, серебро (Бунин). Природа у обоих — «застывший театр». В обоих стихотворениях нет гроз, бурь, «карнавала» весны. Настроение — тихое, «элегическое».
Различие в деталях: у Мандельштама — «вечерели», сумерки, у Бунина — «утро» (поутру). Но «свет» у обоих рассеянный, неяркий. У Мандельштама — «художник милый выводит на стеклянной тверди», у Бунина — природа «дремлет». Однако оба согласны, что апрель — это «сон» природы, ее «нежный» покой. У Мандельштама — «забвение печальной смерти», у Бунина — «тихо дремлет». Тема «смерти» у Мандельштама проявлена прямее. Но в целом, оба создают «импрессионистический» пейзаж, где важен не сюжет, а «состояние» — воздух, дымка, «млеющий» свет. Использование цвета: у Мандельштама «бледно-голубой», у Бунина «синеет», «зеленый бор». Оба избегают ярких, «кричащих» красок. Апрель у них — «эмаль», «дымка», «серебро». Это акмеистический (Мандельштам) и «бунинский» (классический) взгляд: любование «простыми» деталями — ветвями, стволами, озером, сеткой. Оба стихотворения пронизаны чувством «хрупкой гармонии», которую вот-вот нарушит «настоящая» весна (цветение, шум). Но пока — апрель, «легкая грусть» и «прозрачность». Бунин более «пасторален», Мандельштам более «урбанизирован» (фарфор, эмаль). Однако схема «тонкий узор» и «нежный рисунок» — общая. Оба поэта говорят о «невыразимой» красоте апреля, которая «мыслима» (Мандельштам) или «млеет» (Бунин). Это «гении чистоты» — мгновение, которое они остановили.

Стихотворения Жуковского и Пушкина (оба называются «Цветок») сближает философская тема быстротечности жизни, неумолимости времени, связи между «минутным» цветком и «вечными» переживаниями человека. Оба поэта используют образ увядшего (засохшего) цветка как повод для размышления о судьбе, памяти и смерти. У Жуковского — «минутная краса полей», у Пушкина — «цветок засохший, безуханный».
Первая общая тема — «память и забвение». У Жуковского цветок — «одинокой», он напоминает герою о том, что «от нас веселье отлетает». У Пушкина цветок «забытый в книге» вызывает «мечту странную». Оба задают риторические вопросы: Жуковский спрашивает «кто скажет: жизнь иль цвет быстрее в мире исчезает?». Пушкин — «Где цвел? когда? какой весною? … И жив ли тот, и та жива ли?» Разница: Жуковский делает акцент на inevitability увядания (все подчинено «осени жестокой»), а Пушкин — на неизвестности (история цветка неизвестна). Но оба утверждают, что цветок — это «символ» утраченного времени.
Вторая общая тема — «связь прошлого и настоящего». У Жуковского цветок — в поле, у Пушкина — в книге. «Книга» — символ культуры, памяти. Пушкинский герой пытается реконструировать биографию цветка: «На память нежного ль свиданья, или разлуки роковой?» — это попытка «оживить» прошлое. Жуковский тоже «оживляет»: «Смотри… очарованья нет». У Жуковского — цветок «лишен прелести своей» (прошлое не вернуть), у Пушкина — цветок «безуханный» (запах исчез). Но оба видят в цветке «след» чьей-то жизни. Тема «увядания» (смерти) неразрывна с темой «любви» (на память свиданья). У Пушкина есть конкретика: «чужой, знакомой ли рукою?» — тайна. У Жуковского — «звезда надежды угасает» — абстрактно. Третья тема — «безответность». Жуковский восклицает «Увы!», Пушкин заканчивает вопросом «Или уже они увяли, как сей неведомый цветок?». Ответа нет. Оба стихотворения — «элегии». Различие: у Жуковского — элегия о жизни вообще, у Пушкина — элегия о конкретной, но утерянной судьбе. Однако их сближает «романтическая ирония»: человек не властен над временем, но властен «помнить». Цветок — это «ключ» к памяти. Пушкин более «аналитичен», задает много вопросов, Жуковский — более «мелодичен», его вопросы риторические. Но философская глубина одинакова: и тот, и другой подводят читателя к мысли о том, что «мимолетное» (цветок, жизнь) может стать «вечным» в поэзии (стихотворении). Именно поэтому оба «цветка» — в «книге» (у Пушкина буквально, у Жуковского — в тексте). Таким образом, общие темы: жизнь — смерть, память — забвение, любовь — разлука, природа — культура. Это делает оба стихотворения вневременными.

Стихотворения Тютчева и Фета сближает образ ранней осени как «прозрачной» поры, где нет места унынию. У Тютчева «хрустальный день», «лучезарные вечера», у Фета «сквозная паутина» и «ясные дни». Оба поэта подчеркивают легкость бытия: воздух пустеет, но это не страшит, а успокаивает. Зима еще далека, и природа замирает в «отдыхе».
Общая деталь – паутина: у Тютчева «тонкий волос» блестит на борозде, у Фета «сквозная паутина» разносит нити. Этот образ передает хрупкость и «невесомость» момента. Оба избегают мрачных красок, акцентируя «чистую лазурь» и «благовест», который слышен отчетливее в тишине.
Главное сходство – философское: осень дарит «понимание». У Фета сказано прямо: «голос лета прожитого яснее понимаем мы». У Тютчева это передано через образ «отдыхающего поля». Оба стихотворения – о светлой печали и принятии времени, когда природа становится «прозрачнее», а человек – мудрее.