Акт первый

АКТ ПЕРВЫЙ.

СЦЕНА I.

Верона. Площадь.

Входят Самсон и Грегорио, вооруженные мечами и щитами.

Самсон.

Грегорио, честное слово! мы не дадим собою играть^[1].

Грегорио.

Не дадим! мы им не игрушки дались.

Самсон.

Я насчет того говорю, что если мы из себя выйдем, то так хватим…

Грегорио.

Само собою. Нас-то бы только не хватили!

Самсон.

Я ведь на драку скор: только меня шевельни!

Грегорио.

Не легко тебя расшевелить-то!

Самсон.

Собакам — Монтеккам всегда меня легко, сразу.

Грегорио.

Шевельнуть — значит с места сдвинуть, а ведь храбрость-то в том, чтобы устоять на месте. Шевельнуть тебя — ты и удерешь.

Самсон.

Не от собак этого дома. Нет! тут я на стену! Катай всех, и мужчин, и баб!

Грегорио.

И выходит, что ты плох. На стену залезают только трусы. Не держись стенки!

Самсон.

Правильно. Оттого женщин, яко сосуд слабейший, все и прут к стене. И коли я только схвачусь с Монтекками, то мужчин попру от стены, а баб припру к стене.

Грегорио.

Да ведь драка-то и у господ и у слуг промежду мужескаго пола.

Самсон.

Все единственно. Лупи мужчин, да пронимай и баб! Не уйти им от меня целыми!^[2]

Грегорио.

Значит, прощай белый свет!

Самсон.

Иль от стыда не кажись на белый свет! Пусть кто, как знает, понимает!

Грегорио.

Тот и поймет, кого проймет!

Самсон.

Да уж будут понимать, пока моя сила будет колом стоять; мяса-то мне не занимать-стать!

Грегорио.

Хорошо, что ты не рыба, а то ведь был-бы ты самой скверной треской^[3]. Ну-ка! на-голо свое оружие; вон идут двое из дома Монтекков.

Входят Абрам и Бальтазар.

Самсон.

Меч мой готов. Задирай их — я буду сзади.

Грегорио.

Как? уж и зад показывать?

Самсон.

Ты на счет меня, пожалуйста, не безпокойся!

Грегорио.

Из за тебя-то не пришлось бы безпокоиться!

Самсон.

Давай одна ко по закону. Подожди, пока они сами начнут!

Грегорио.

Я нахмурю брови, когда пойду мимо них. Принимай как хотят.

Самсон.

Не то что как хотят, а как смелости хватит. Я покажу им кукиш^[4]. Стерпят — значит плохи!

Абрам.

Это вы нам кажете кукиш, мессер?

Самсон.

Я точно кажу кукиш, мессер.

Абрам.

Вы это нам кажете кукиш, мессер?

Самсон (тихо Грегорио).

А что? закон на нашей ли будет стороне, если я скажу, что им?

Грегорио (так же).

Нет.

Самсон.

Никак нет! Совсем не вам я кукиш кажу. Я так сам по себе кажу кукиш, мессер!

Грегорио.

Вы лезете может быть на драку, мессер?

Абрам.

На драку, мессер? Никак нет, мессер!

Самсон.

А если на драку, мессер, — я к вашим услугам, мессер. У меня господин не хуже ведь вашего.

Абрам.

Да и не лучше!

Самсон.

Посмотрим, мессер.

(Вдали показывается Бенволио).

Грегорио.

Говори, что лучше!.. видишь сродственник нашего господина идет.

Самсон.

Не в пример лучше, мессер!

Абрам.

Врете вы!

Самсон.

Мечи на-голо, если вы не бабы! Грегорио, катай! вспомяни старину!

(Драка).

Бенволио.

Разойдитесь, дурачье! Сами вы не
знаете, что вы делаете. (Выбивает у них мечи).

Входит Тибальт.

Тибальт.

Как? меч свой ты на эту сволочь вынул?
Вот лучше здесь на смерть свою взгляни!

Бенволио.

Хочу я только мира. Спрячь свой меч,
Иль им уйми со мною этих бестий!

Тибальт.

С мечом — и речь о мире! Это слово
Я ненавижу так же глубоко,
Как ад и всех Монтекков, и тебя!
Обороняйся лучше, трус!

(Сражаются. Входят сторонники двух домов и присоединяются к дерущимся. Затем прибегают горожане Вероны с палками).

Один из горожан.

Дубин, ножей и бердышей!^[5] Руби их!
Бей всех — и Капулетов, и Монтекков!

Входят Капулет в ночном платье и синьора Капулет.

Капулет.

Что тут за шум? Эй! дать мне длинный меч мой!

Синьора Капулет.

Костыль, костыль! Зачем меча ты просишь?

Капулет.

Меч, говорю! Идет старик Монтекки
И на меня мечом грозится, — видишь!

Входят Монтекки и синьора Монтекки.

Монтекки.

А! гнусный Капулет! Да не держи меня ты!
Пусти!

Синьора Монтекки.

‎Ни на единый шаг!

Входит князь со свитою.

Князь.

Бунтовщики! спокойствия враги,
Сквернящие мечи сограждан кровью!
Не слышите вы, что-ль? Эй! люди! звери,
Огонь вражды погибельной своей
Готовые тушить багряным током
Жил собственных своих! Под страхом пыток
Велю вам выбросить из рук кровавых
Злодейством оскверненные мечи
И князя гневнаго суду внимать.

(Все бросают оружие).

Уж третья ссора из-за вздорных слов! —
Твоей виною, старый Капулет,
Да и твоей равно, Монтекки, мир
Сих улиц возмущают! — Третий раз
Вероны горожане, забывая
Степенные обычаи свои,
За ржавое оружие берутся
Руками старыми, чтоб разнимать
Старинную и ржавую вражду.
Когда, хоть раз еще, вы стогны града
Смутите, — жизнью вы тогда своей
Ответите за нарушенье мира.
Теперь же разойдитесь все, немедля!
Вы, Капулет, последуйте за мной,
А вы, Монтекки, в полдень, в древний замок
Прибудьте Вилла-Франкский, где творим
Обычно суд и правду мы. Теперь же
Всем разойтись под страхом смертной казни!

(Уходят князь и свита, Капулет, синьора Капулет, Тибальт, горожане и слуги).

Монтекки.

Кто старую вражду здесь разбудил?
Скажи, племянник, был ты при начале?

Бенволио.

Здесь слуги вашего врага и ваши
Уже дрались до моего прихода…
Я вынул меч разнять их. Тут явился
Тибальт надменный с шпагой на-голо,
И вызовами воздух оглашая,
Мечом он воздух разсекал, свистевший
Насмешливо в ответ ему. Пока мы
Менялись с ним ударами и бранью,
Толпа бойцов все больше прибывала
И наконец сам князь унять их вышел.

Синьора Монтекки.

А где же Ромео^[6]? Видел ли его ты

Сегодня? Как же рада я, однако,
Что не было его при этой схватке!

Бенволио.

За час, синьора, до поры, как солнце
Священное в златом окне востока
Явилось, — дух взволнованный увлек
Меня бродить в поля, и там, гуляя
Под сенью сикомороваго леса,
От города на запад, видел сына
Я вашего, ушедшаго бродить,
Должно быть, до зари еще. К нему я
Намеревался подойти, но он,
Меня завидя, скрылся в чаще леса.
Я, о его задумчивом настройстве
По собственному своему судя,
Которому всегда привольней как-то
В уединеньи, отдался своим
Мечтам, и не следя его мечтаний,
Я сам от уходившаго ушел.

Монтекки.

Не раз его уж по утрам видали
Слезами умножавшаго росу
И вздохами сгущавшаго туманы;
А чуть всеоживляющее солнце
На отдаленнейшем краю востока
Аврориной постели занавески
Тенистыя раздернет, — убежит
Сейчас же мой угрюмый сын от света
И, запершись, заслонит окна спальни
И, выгнавши отрадный свет дневной,
Создаст себе искусственную ночь он…
Ох! до добра не доведет его
Унылость эта, коль советом добрым
Ея причину мы не истребим.

Бенволио.

А вам известна ли причина, дядя?

Монтекки.

Нет! и дознаться от него не мог.

Бенволио.

А от него вы разве дознавались?

Монтекки.

И сам пытался, и друзья мои, —
Но он — советник чувств своих единый;
Он сам себе не то что верен, нет:
Он сам себе суровый, скрытный сторож.
Закрыт для всех разспросов он, как почка
Цветка, который червем злым подточен,
Еще листков пахучих не раскрывши
И солнцу их красы не посвятивши.
Причину б грусти только нам открыть,
И стали б грусть усердно мы лечить!

(Является Ромео в отдалении).

Бенволио.

Вот он. Вам лучше прочь идти отсюда…
Дознаюсь, нет ли, — а стараться буду.

Монтекки.

Дай Бог удачи! хоть бы он с тобой
Был искренен! Жена, пойдем домой!

(Уходят Монтекки и синьора Монтекки).

Бенволио.

Брат! с добрым утром!

Ромео.

‎Разве день так молод?

Бенволио.

Сейчас пробило девять.

Ромео.

‎О! как длинны
Часы печали! Не отец ли это
Сейчас отсюда быстро удалился?

Бенволио.

Он. Что же это за печаль, однако,
Которая часы для Ромео длит?

Ромео.

Печаль от неимения того,
Чем обладанье их бы сокращало.

Бенволио.

Влюблен?

Ромео.

С ума сошел я…

Бенволио.

От любови?

Ромео.

От нелюбови той, кого люблю я.

Бенволио.

Да! видно лишь в мечтах любовь сладка,
На деле-же — тирански-жестока.

Ромео.

Увы! любовь — слепая, говорят,
Но и без глаз дорогу к цели видит.
Где мы обедать будем?.. Ах! А что
За шум здесь был?.. но нет… не говори мне!
Наслушался я этого. Раздолье
Вражде тут, а еще раздолье шире

Любви!..
О, злобная любовь и любящая злоба!
О, нечто, порожденное ничем!
О, тяжесть пустоты! о, важность вздора!
О, безобразный, образов прелестных
Исполненный хаос! О, пух свинцовый,
Дым ясный, пламень ледяной, здоровье
Больное, грезы въявь и явь во сне,
Который сам — ни сон, ни явь! Такую
Любовь я ощущаю, не любя
Такой любви… Смеешься ты?

Бенволио.

О нет,
Любезный брат! Готов скорее плакать.

Ромео.

О, добрая душа! О чем?

Бенволио.

О горе доброй
Души твоей.

Ромео.

‎Судьба любви такая!
Страданья в глубине души моей
И так уж тяжелы, но будут тяжелей
От бремени твоих и в отягченье
Мученью моему твое мученье.
Любовь… ведь это дым, который порожден
Парами вздохов. Если не стесняет
Его стремления преграда, ярко он
Огнем в очах двух любящих пылает^[7].
А запертой, он — море и, питают
То море слезы любящих. Ну, что же
Еще? Безумие, которое дороже
Разсудка, злая горечь злого яда
И сладости живительной отрада…
Прощай, мой друг! (хочет идти).

Бенволио.

‎Постой! куда бежишь?
Так уходя, меня ты оскорбишь.

Ромео.

Ах! сам себя уж потерял давно я,
И я не здесь, не Ромео здесь с тобою…
Он где то…

Бенволио.

‎Да в кого же ты влюблен?
Скажи без шуток!

Ромео.

‎Вот пришла охота
Стон сердца слушать!

Бенволио.

‎Нет, зачем же стон?
Скажи серьезно мне: влюблен в кого ты?

Ромео.

Поди, к больному лучше приставай,
Чтобы подумал он о завещаньи
Серьезно: в нем болезнь усилишь только ты!
Серьезно, братец, женщину люблю я.

Бенволио.

Ну, значит в цель попал я: ты влюблен!

Ромео.

Стрелок ты меткий!.. Как она прелестна,
Моя любовь!

Бенволио.

‎Чем лучше, тем виднее
И, значит, достижимей цель!

Ромео.

Вот тут и промахнулся ты. Она
Стрелам Эрота вовсе недоступна,
Суровой чистоты броней ограждена
И как сама Диана неприступна^[8].
Стрела крылатаго дитяти не страшна
Нисколько ей… Она любви речам
Не внемлет, вызывающим очам
Не отвечает… и соблазну злата,
Всесильнаго над чистотой людской,
Не поддается. О! сама она богата,
Сама богата дивною красой,
Но вместе и бедна. Безценно-дорогой
Клад красоты погибнет вместе с нею^[9].

Бенволио.

Да разве целомудрия обет
Она дала?

Ромео.

‎Ах, да! И клятвою своею
Сокровища лишает целый свет.
Измученная пыткою голодной,
Для мира сгинет красота безплодной
И красоты лишит грядущие века!
Да! слишком хороша она и высока,
Высоко-хороша! Святыня, поклоненья
Достойная! Увы! На горе и мученье
Она дала обет ни разу не любить;
Ея обет — мне смертное решенье;
С ним умер я, но умер, чтобы жить,
И пред тобой в стенаньях изливаться.

Бенволио.

Послушай, друг! не думай ты о ней!

Ромео.

Так разучиться думать, может статься,
Научишь ты?

Бенволио.

Глазам лишь волю дай,
Их обрати на красоты другия!

Ромео.

О! этим только цену красоты
Единственной возвысишь! Полумаски —
Счастливицы, лобзающия смело
Чело красавиц, чернотой своею
О белизне прозрачной говорят,
Под ними затаенной… Не забудет
Ослепший зренья благ неоцененных.
Какую хочешь покажи теперь
Ты мне красавицу, — что для меня
Ея краса? Страница, на которой
Я лучшей красоты читаю имя!
Прощай! Меня забвенью научить
Ты не найдешь, поверь, на свете средства!

Бенволио.

А поищу, хотя б его купить
Пришлось ценой всего отцовскаго наследства!

(Уходят).

СЦЕНА II.

Улица.

Входят Капулет, Парис и слуга.

Капулет.

Монтекки, так же, как и я, наказан;
Под равной пеней. А не трудно, право,
Мир соблюсти двум старикам, как мы.

Парис.

Вы оба уважаемы равно,
И жаль, что вы так долго были в ссоре.
Но, мой синьор, какой ответ ваш мне?

Капулет.

Да я скажу все то же, что и прежде:
И свету дочь моя чужда, и нет
Еще четырнадцати лет ей полных…^[10]
Пусть две весны хоть прежде отцветут,
Чем к алтарю ее невестой поведут…

Парис.

Не мало матерей счастливых в годы эти!

Капулет.

Не мало-ж и на памяти моей
Таких цветов завяло скороспелых…
Мои надежды все поглощены землей;
Моих земель наследницей одной
Она осталась. Можете искать вы
Ея любви, Парис; желаю счастья!
Мои желанья — часть ея согласья.
Я с выбором ея согласовать
Хочу права своей отцовской власти…
Сегодня ночью пир я у себя даю,
Как изстари велось; и в гости всех зову я,
Кого люблю. Коль вам угодно быть
В числе таких, — и вас я приглашаю.
В ночь эту дом смиренный мой
Сияньем звезд блестящих озарится:
Их светом — свет небесный помрачится!
Восторг, который в юношах родит
Разряженный апрель, зиме холодной
На пятки наступающий, в вас вид
Красот блестящих верно возбудит…
Глядите, слушайте… Избрать свободно
Там можете вы ту, которая затмит
Для ваших глаз других. Одною между ними, —
Не по красе, но хоть по счету, — будет
И дочь моя. Пойдемте!
‎Ты, мошенник,
Обегай всю прекрасную Верону
И всех особ найди ты поименно,
Как тут написано. (Дает слуге список).
‎И всем сказать,
Что я и дом мой их сегодня будем ждать.

(Уходят Капулет и Парис).

Слуга.

Найди вот поди всех, как тут написано? А может быть, тут написано, что сапожник — знай себе ножницы, а портной — шило; рыбак — кисти, а маляр удочку. Турусы на колесах, может быть, тут написаны!А меня посылают отыскивать поименно всех, как тут написано, когда я и имен-то не разберу, что тут написаны. Надо к кому нибудь грамотному. Да вот кстати!

Входят Бенволио и Ромео.

Бенволио.

Э, милый мой! Клин клином выбивай,
Огонь — туши огнем, страданье облегчай
Другим страданьем!.. Коль голова кружится
В другую сторону кружи ее, пройдет!
От боли болью надобно лечиться.
Коли заразу новую вдохнет
В себя твой взор, в нем старый яд умрет.

Ромео.

И придорожник пользует ведь тоже^[11].

Бенволио.

Что пользует?

Ромео.

‎Ушиб в ноге.

Бенволио.

Да ты рехнулся, Ромео, что ли?

Ромео.

Нет; только связан крепче сумасшедших,
В тюрьму посажен, пищи я лишен,
Избит, измучен… и… Здорово, мой любезный?

Слуга.

Желаю здравия, мессер! Позвольте
Спросить: читать изволите уметь вы?

Ромео.

О, да! Мою судьбу в моем несчастьи.

Слуга.

Ну, это, может быть, без книги вы…
А писанное, вы, мессер, прочтете-ль?

Ромео.

Прочту, коли язык и буквы знаю…

Слуга.

По чести сказано… Прощенья просим!

Ромео.

Постой, любезный! Я прочесть съумею. (Читает).

«Синьор Мартино, его супруга и дочери; граф Ансельмо и его прелестныя сестры; вдовствующая синьора Витрувио; синьор Плаченцио и его милыя племянницы; Меркуцио и его брат Валентин^[12]; дядя мой Капулет, его супруга и дочери; моя прекрасная племянница Розалина; Ливия; синьор Валенцио с своим двоюродным братом Тибальтом; Лючио и любезная Елена…»

Блестящее собранье! (Отдает бумагу).
‎А к кому?

Слуга.

А вон туда…

Ромео.

‎Куда?

Слуга.

‎К нам в дом, на ужин.

Ромео.

В чей дом?

Слуга.

‎А в дом синьора.

Ромео.

‎Да! О нем-то
Всего я прежде бы спросить и должен был.

Слуга.

Теперь я уж пожалуй скажу вам и безо всяких ваших спросов. Синьор мой — вельможный и богатый Капулет, и если вы только не из Монтекков, так милости просим к нам распить один-другой кувшинчик добраго винца. Счастливо оставаться! (Уходит).

Бенволио.

На этот пир старинный Капулетов,
И Розалина, та, кого ты любишь,
В числе других, известнейших красавиц
Вероны, ужинать звана. Ну, вот:
Ступай туда и безпристрастным оком
Ея лицо ты с лицами другими,
Которыя я укажу, сравни:
И выйдет лебедь твой — не лебедь, галка!

Ромео.

Коль очи, правоверие забыв,
Такую ересь скажут, обратится
В огонь их слез поток — и пусть свершится
Над ними, уцелевшими в разлив,
За это дерзкое хуленье,
Как над еретиками, казнь сожженья.
Возможно ли, чтоб кто сравнился с ней красой,
С любовию моей? С тех пор, как мир земной
Всевидящее солнце озарило,
Подобной ей оно не находило.

Бенволио.

Э, полно! Для тебя была она
Прекрасна от того, что все в глазах одна.
Ее ты ею-же самою мерил.
Нет! вот теперь ее с другой красой
Попробуй свесить на весах хрустальных,
С такой, которую я укажу,
Сияньем окруженную на бале,
И, столь сиявшая, покажется она
Тогда уж разве только не дурна.

Ромео.

Пойду, но не другими заниматься, —
Ея, любви моей, сияньем любоваться!

(Уходят).

СЦЕНА III.

Комната в доме Капулетов.

Входят синьора Капулет и кормилица.

Синьора Капулет.

Кормилица, где дочь? Покличь ее!

Кормилица.

Да кликала: вот вам моя былая
Девичья честь порукой!
‎Ой ты, пташка!
Ой ты, овечка! Господи помилуй!
Да где же козочка? Где ты, Джульетта?

Входит Джульетта.

Джульетта.

Что там? Кто звал меня?

Кормилица.

‎Да мама.

Джульетта.

‎Здесь я,
Синьора! что угодно вам?

Синьора Капулет.

Вот что… Ступай, кормилица… Нам нужно
Поговорить на-едине… Постой,
Кормилица! поди ты к нам: совсем
Забыла я, что следует тебе
При разговоре быть… Ну, ты ведь знаешь,
Что дочь моя на возрасте теперь…

Кормилица.

Из часу в час сочту ея годочки.

Синьора Капулет.

Ведь ей четырнадцатый?

Кормилица.

‎Об заклад
Пробью четырнадцать зубов… жаль вот,
Что их и всех-то у меня четыре…
Четырнадцати нет еще ей… Сколько
До петрова дни?

Синьора Капулет.

Да недели с две,
Не меньше.

Кормилица.

Ну, там меньше ль, больше ль… дело
Не в том. На самый, на петров день, в ночь,
Четырнадцать годочков ей минет.
Сусанна — упокой ее Господь —
Была б ей ровня… Бог прибрал Сусанну
Знать за грехи мои… Так на петров-то
На день на самый, в ночь, ей будет ровно
Четырнадцать… Уж это так… я помню!
Да вот: одиннадцать годов, как было
Землетрясенье…^[13] А ее в ту пору
От груди стала отнимать я… Этот
Денечек изо всех-то ден в году
Мне памятен! Полынью грудь свою
Натерла я да и сижу себе
На солнышке, у стенки голубятни:
Вы в Мантую тогда с синьором ездить
Изволили… мне память не отшибло!
Ну, так отведала она полыни,
Как я сказала, у моей-то груди,
И горько показалось; надо было видеть,
Как дурочка на грудь тогда озлилась.
Вдруг — голубятня — трах! Я, что есть мочи,
Бежать оттоль!
Одиннадцать годков тому наверно!
Она держалась уж на ножках; вот
Ей Богу право!.. бегает, бывало,
Да семенит ножонками то… За день
До этого, не дальше, лоб себе
Она расквасила. А муж покойник —
Царство ему небесное! — куда
Забавник был!.. Ее с земли-то поднял
И говорит: «лицом, мол, вот теперь
Ты на земь падаешь, а поумнеешь,
Так будешь все затылком падать… А?
Не так ли, Джуля?» и — вот умереть мне
Сейчас на этом месте — перестала
Кричать девчонка и сказала: «да!»
А глядь-поглядь, ведь шутка-то, пожалуй,
Теперь и сбыться скоро может… так-то!
Ну, кажется, хоть тысячу годов
Я проживи, а это помнить буду…
«Не так ли, Джуля?» говорит, а крошка
Притихла тотчас и сказала: «да!»

Синьора Капулет.

Ну, будет уж об этом! Перестань,
Пожалуйста…

Кормилица.

‎Извольте, перестану,
Синьора; только не могу от смеха
Я удержаться, как лишь это вспомню…
Сейчас притихла и сказала: «да!»
А ведь у ней на лбу — хоть побожиться
Не грех — с яйцо с куриное тогда
Вскочила шишка; треснулась она
Порядком и кричала на-крик… «Эва!»
Муж говорит, «лицом теперь вот наземь
«Ты падаешь, а подростешь, так падать

«Затылком будешь… А? не так ли, Джуля?..»
Она притихла и сказала: «да!»

Джульетта.

Притихни-же, кормилица, и ты-то.

Кормилица.

Ну, ну, молчу! Господь тебя храни!
Ты лучше всех детенышей была,
Которых я вскормила. И коль только
До свадьбы доживу твоей, умру
Совсем покойно я!

Синьора Капулет.

Ну, вот о свадьбе-то теперь и дело,
О том и разговор наш будет… Дочка,
Джульетта! ну, скажи, каких ты мыслей
На счет замужства?

Джульетта.

Мне об этой чести
И в мысль еще совсем не приходило.

Кормилица.

О чести! ишь ты! Еслиб не сама я
Тебя вскормила, я бы ведь сказала,
Что ум ты разум с молоком всосала!

Синьора Капулет.

А не мешало бы подумать! Много
Синьор — да и прекрасных — есть в Вероне,
Которыя тебя еще моложе,
А матери семейств; да и сама я
Уж матерью твоей была в те годы,
Как ты еще в девицах. Словом, вот что:
Твоей руки Парис-красавец ищет.

Кормилица.

Ах! что за человек-то, синьорина!
Уж что за человек! Как быть мужчина!
Уж точно, можно чести приписать!

Синьора Капулет.

Цвет избранный веронскаго букета!

Кормилица.

Уж точно цвет! как есть-то алый цвет.

Синьора Капулет.

Что скажешь ты? Тебе синьор по нраву ль?
Сегодня ночью к нам на пир он будет…
Читай-же лик Париса молодого
И изучи прелестныя черты,
Набросанныя кистью красоты;
Заметь в гармонии изящных очертаний,
Как соответствует другому в них одно.
Что в этой книге для тебя темно,
То в зеркале очей доскажется прекрасных…
А книжка драгоценная! Должна
Быть только в переплет обделана она.
В воде привольно рыбе и наружной
Красе прилично быть с красой душевной дружной.
Написанную золотым пером,
Приятно в переплете дорогом
Нам видеть книгу. Ежели он будет
Твоим, тогда — владетельница ты
Его богатства, чести, красоты;
Тебя ж самой нисколько не убудет.

Кормилица.

Чего убудет? С прибылью как раз!

Синьора Капулет.

Ну, как же? Ты полюбишь ли Париса?

Джульетта.

Я погляжу: родится ли любовь
От взгляда; но ему я дам свободу
Не более, как только вам в угоду.

Входит слуга.

Слуга.

Синьора! съехались гости; стол уж накрыт; молодую синьорину везде ищут; кормилицу в кухне клянут на чем только свет стоит: все и все в ожидании… Я бегу к столу! Пожалуйте поскорее.

Синьора Капулет.

Мы за тобой… Граф ждет уж нас, Джульетта!

Кормилица.

Ну, козочка; иди, да добывай скорей
К денькам счастливым — счастливых ночей!

(Уходит).

СЦЕНА IV.

Улица.

Входят Ромео, Меркуцио, Бенволио в сопровождении пяти или шести масок и факельщиков.

Ромео.

Ну, как же? с извинительною речью
Иль так без оправданий мы войдем?

Бенволио.

На околичности прошла уж мода
И ни амура нет у нас с глазами,
Повязанными шарфом, да с картонным
Татарским размалеванным луком^[14],
Воронья пугала для юных дев…
Ни пролога нет книжнаго, который
Прочли бы вяло мы при нашем входе
С подсказками суфлера. Как угодно
Суди-ряди о нас: мы станем в ряд,
Станцуем танец да и марш назад!

Ромео.

Дай факел мне^[15]. Я прыгать не намерен,
Душою мрачный, понесу я свет.

Меркуцио.

Ну, нет, прелестный Ромео! Ты пляши!

Ромео.

Уволь! вы в легких башмаках
И на ногу легки к тому-же;
А у меня в душе свинец
И тянет к низу: где порхать мне?

Меркуцио.

Да ты ведь числишься влюбленным?
Так крылья выпроси взаймы
У Купидона — высоко
Над нами грешными вспорхни.

Ромео.

Его стрелой я слишком тяжко ранен,
Чтоб на крылах его порхать. Окован
Цепями, я над тяжкою печалью
Не поднимусь, паду под бременем любви.

Меркуцио.

Так вывернись из под нея наверх:
Ты груз порядочный для штуки этой нежной!

Ромео.

Любовь-то штука нежная? Она
Груба, свирепа, зла, колюча как репейник.

Меркуцио.

Грубит любовь — так сам груби ты ей;
А колется — коли! возьмешь ты верх над ней.
Подайте-ка футляр вы на лицо мне! (Надевает маску).
На харю — харя! Смело выдаю
Я безобразие свое теперь
Всем любопытным взорам на съеденье.
Пусть за меня краснеет эта рожа!

Ромео.

Мне — факел! Пусть повесы с легким сердцем
Бьют пятками безчувственный тростник^[16];
Я поговорки дедовской держуся:
Кто светит, тот и видеть лучше будет…
На светлом пиршестве я темный гость.

Меркуцио.

Э, полно, друг! все кошки ночью серы,
Будь тьма твоя хоть мутное болото,
Из этой, с позволения сказать,
Любовной тины вытащим тебя мы,
Хоть по уши завяз ты… Ну, пойдем же!
Мы попусту лишь тратим свет дневной.

Ромео.

Какая дичь!

Меркуцио.

‎Хочу, мессер, сказать я этим,
Что без толку теперь, как лампы днем, мы светим:
Лови ты не слова, значенье слов моих,
Цени как и во всем — намерение в них!

Ромео.

Вот, например, на этот бал собраться
Намеренье прекрасно, может статься,
Идти-же — глупо!

Меркуцио.

Чем? позволь спросить.

Ромео.

Сон снился мне…

Меркуцио.

‎Мне тоже.

Ромео.

Что-ж снилося?

Меркуцио.

‎Что нету складных снов.

Ромео.

Или что мы нескладно их толкуем?

Меркуцио.

Ого! царица Маб была с тобой!^[17]
То бабка-повитушка чар волшебных:
Является она к нам невеличка
И вся-то в камень перстня поместится^[18];
Везут ее атомчики в запряжке
Вдоль по носам мертвецки-спящих смертных.
В колесах спицы — пауковы ноги,
Верх колесницы — стрекозины крылья,
Из самой тонкой паутины — возжи,
Из влажных месяца лучей — уздечки,
Из косточки сверчковой — кнутовище,
А кнут из жил едва заметной мошки…
Комар у ней в ливрее серой — кучер,

Немного меньше кругленькаго зверя,
Казнимаго на ногте ночью девкой;
Колясочка у ней — пустой орешек,
Изделье хитрой белки-столяра
Да червяка-точильщика, старинных,
Извечных мастеров всех дел каретных
У фей… В таком то виде, еженочно,
Она скакать изволит по мозгам
Любовников, — и сны любви им снятся,
Да по ногам придворных — и поклоны
Им видятся, иль по судейским пальцам —
И снятся судьям взятки, иль по губкам
Синьор — и им мерещится лобзанье;
А губки те лихая Маб нередко
Прыщами покрывает в наказанье
За разные духи да притиранье.
Иной раз скачет по носу пролаза,
И чует нос во сне местечка запах
Доходнаго; свиным хвостом, порою,
У спящаго дьячка щекочет ноздри, —
И грезятся во сне ему поминки;
Иль по солдатской шее пронесется, —
И видятся солдату вражьи раны,
Засады, да осады, да клинки
Испанские, да чарка водки в четверть
Хорошую… и барабанный грохот
В ушах его… И вот он встрепенулся,
Проснулся… ничего! молитву шепчет
И вновь заснул. Она же, эта Маб,
У коней ночью гривы заплетает^[19],
В них с наговором колтуны свивает;
А колтуны волшебные развить
Боится всяк, чтоб худа не нажить.
Она-же все…

Ромео.

‎Ну, будет, друг Меркуцио,
Несешь ты бред.

Меркуцио.

‎Ну да! О бреде снов,
Больного мозга праздных порождений,
Воображения безпутнаго детей,
Как воздух невещественных, как ветер
Изменчивых, который то ласкает
Грудь ледяную севера, то вмиг,
В порыве яром, прилетит оттуда
И быстро оборачивает к югу,
Еще росой увлаженному, лик.

Бенволио.

Должно быть, что и нас занес твой ветер
Бог весть куда. Придем на ужин поздно.

Ромео.

А я боюсь, не рано ли? Душа
Предчувствует, что нечто роковое,
Звездой определенное моей,
Начнет свершаться надо мною, с этой
Веселья ночи, — и презренной жизни,
В груди моей замкнутой, нить порвет
Безвременно одним ударом быстрым…
Но — правящий ладьи моей рулем
Да руководит парус мой! Идем!
Вперед, мои веселые синьоры!

Бенволио.

Трам-трам! бей в барабан!

(Уходят).

СЦЕНА II.

Зала в доме Капулета.

Входят музыканты и слуги.

1-й слуга.

Куда-жь это девался брюхан? что не помогает убирать? Тарелки лизат — это вот его дело!

2-й слуга.

Плохо уж, когда все у двух человек в руках, да и в руках-то еще не мытых.

1-й слуга.

Отставляй кресла, отодвинь шкаф^[20], да за серебром-то смотри в оба глаза. Ну, а ты, любезный, отложи-ка вот к сторонке этот кусок марципану для меня! Да, пожалуйста, скажи придвернику, чтоб он пропустил сюда Сусанну, Мельницу да Лену… Эй! Антонио! Брюхан!

3-й слуга.

В наличности, братец ты мой! Вот я!

1-й слуга.

В большой зале тебя зовут — не дозовутся, кричат — не докричатся!

3-й слуга.

Да ведь не разорваться же нам на все места. Ну, ребята! ходи прямо, держись браво! Кто последний останется, тому все достанется!

(Расходятся).

Входят: старик Капулет, потом в числе гостей: Тибальт, Джульетта и кормилица; наконец, Ромео с друзьями, все замаскированные. Гости, маски и слуги.

Капулет.

Синьоры, милости прошу! Работа

Вам будет, если ноги дам не страждут
Мозолями… Что, синьорины? А?
Задел я вас? Которая теперь
Откажется? Ну, откажитесь только, —
Сейчас скажу: мозоли! Что? поймал?
Прошу пожаловать, синьоры! Было
И наше время! Маску надевал я,
Как вы-же, и нашептывать умел
В ушко прекрасным синьоринам сказки…
Эх! было время, да прошло, прошло!
Синьоры, милости вас просим!
‎Ну, играйте,
Играйте, музыканты! Место, место!
Раздайтесь, разступитесь, господа! (Музыка; танцы).
Эй, дурачье! Побольше свету. Сдвинуть
Столы, да потушить огонь в камине!
И так тепло. (Другому Капулету).
Ага! Ну, вот утешил!
Садись-ка, братец Капулет, садись!
Для нас с тобой минуло пляски время…
А ну-ка, ну! Припомни, друг, когда мы
В последний раз с тобою были в масках?

2-й Капулет.

Да лет уж тридцать, братец мой, назад.

1-й Капулет.

Не может быть так много, быть не может,
Братище! У Люченцио на свадьбе,
Я помню, было… Хоть считай по пальцам..
Лет двадцать, ну уж много двадцать пять.

2-й Капулет.

Э! что ты? больше! Да уж сыну
Его, мессер, теперь тридцатый год.

1-й Капулет.

Кому ты говоришь? Тому два года,
Несовершеннолетним он считался.

Ромео (слуге).

Кто эта синьорина, что сейчас
Рукой своей почтила кавалера
Вон там?

Слуга.

‎Не знаю я, синьор.

Ромео.

О! этим огням у нея бы светить поучиться!
Ярко ея красота выдается на тени ночной,
Словно в ушах эфиопки алмаз дорогой^[21],
Не для земли та краса! На нее лишь молиться, молиться!
Голубь таков белоснежный средь стаи ворон,
Как она, эта дева, в толпе этих дев, этих жен.
Лишь только окончится танец, я место намечу,
Я пробьюсь к ней на встречу!
Грубой руке моей дам я блаженство вкусить,
Ручки коснуться ея… Не умело доселе любить
Сердце мое… не умело! Клянитесь вы, очи!
Я не видал красоты до сегодняшней ночи!

Тибальт.

А это ведь по голосу Монтекки!
Поди, сыщи мне шпагу, паж! Посмела
Тварь эта, харю старую надев,
‎Сюда на праздник наш забраться,
‎Чтобы над нами издеваться!
Ну, древней честью рода моего
Клянусь: не грех к чертям послать его!

1-й Капулет.

Племянник, что ты? и бурлишь о чем?

Тибальт.

Монтекки, дядя, враг между гостями;
Ругаться он пришел сюда над нами
И над семейным нашим торжеством.

1-й Капулет.

Ведь это Ромео молодой? Не правда-ль?

Тибальт.

Так точно, дядя: это он — подлец.

1-й Капулет.

Поудержись, племянничек! Не трогай
Его! Себя ведет он по дворянски.
И, правду говоря, Верона может
Гордиться им, как юношей, вполне
Благовоспитанным и благородным,
И ни за весь наш город не хочу я,
Чтоб в доме у меня он был обижен.
А потому уймись и на него
Не обращай вниманья: так хочу я,
И ежели ты волю чтишь мою,
Прими веселый вид, сгони со лба морщины:
Оне совсем некстати на пиру.

Тибальт.

Нет, кстати, если подлецы гостями.
Я не могу сносить его.

1-й Капулет.

Ты должен!
Ах ты, мальчишка! Должен, говорю!

Коль я хочу, так должен! Вот те на!
Да кто же здесь хозяин: я иль ты?
Ты выносить его не можешь! Вот как!
С гостями ссоры затевать ты хочешь…
Тьфу пропасть! Курица запела петухом,
Молокосос уж нынче старших учит!

Тибальт.

Но, дядюшка, ведь это — срам.

1-й Капулет.

‎Пошел ты,
Мальчишка вздорный! Это что еще?
Ты не серди меня, дружок! Я знаю,
Что говорю. (Танцующим).
‎Отлично, душки! (Тибальту).
‎Ты —
Петух задорный, вот что! (Слугам).
‎Свету, свету!
Побольше свету! (Тибальту).
‎Я тебя уйму!
Любезный мой! (Танцующим).
Живей, мои милашки!

Тибальт.

Терпение насильственное здесь
Столкнулось с вольным бешенством; и весь
Состав мой дрогнул… Лучше удалиться
Иль желчной лавой может гнев разлиться. (Уходит).

Ромео (берет руку Джульетты).

Коль осквернил я грешною рукою
Святыни неприкосновенный клад,
Эпитимье строжайшей за такое
Я дело грешное себя подвергнуть рад.
След грешнаго руки прикосновенья
Дозволь устам ты набожным моим
Изгладить поцелуем умиленья.

Джульетта.

К руке вы слишком строги, пилигрим!^[22]
По ней могла лишь набожность узнать я.
Ведь пилигрим достоин и святых
Рукой касаться… Богомольно их
Приветствует руки его пожатье.

Ромео.

Святым и страннику равно уста даны.

Джульетта.

Молитве их уста посвящены.

Ромео.

Так пусть, моя святая, рук примеру
Последуют уста! Склонись к молитвам их,
От мук отчаянья ты огради в них веру.

Джульетта.

Склоняясь на мольбы, недвижим лик святых.

Ромео.

Так и останься-ж без движенья,
Пока мольбы воспримут исполненье. (Целует ее)^[23].
Твои уста грех сняли с уст моих.

Джульетта.

И на себе, должно быть, удержали.

Ромео.

Как? на себя грехи мои вы взяли?
О, сладостный упрек! отдай же вновь мне их.
Пускай назад грехи мне возвратятся. (Целует ее).

Джульетта.

Да вы большой искусник целоваться!

Кормилица.

Синьора! Мама вас зовет! на пару слов…

(Джульетта уходит).

Ромео.

А кто синьоры матушка?

Кормилица.

‎Как кто,
Разумник мой? Сама хозяйка дома…
И госпожа — предобрая, преумная!
А я вскормила дочь ея, с которой
Вы говорили; и скажу по правде:
Кто женится на ней, того молитвы
Дошли к угодникам.

Ромео.

‎Так Капулет она?
О, жизнь моя! врагу в залог ты отдана!

Бенволио.

Пора домой! Все скоро разойдутся.

Ромео.

Да! все! Лишь муки в сердце остаются.

1-й Капулет.

Нет, господа… нас так не оставляйте!
Сейчас поспеет ужин скромный наш.
Торопитесь? Ну, как угодно! Всех я
Благодарю покорно вас, синьоры!
Эй! факелов сюда!..
‎И на постелю
Пора таки! (2-му Капулету).
‎Поздненько, братец мой!
Пойти соснуть.

(Уходят все, кроме Джульетты и кормилицы).

Джульетта.

Поди сюда, кормилица! скажи мне,
Пожалуйста, кто этот вот синьор?

Кормилица.

А стараго Тиберио наследник.

Джульетта.

А этот вот, что в дверь сейчас выходит?

Кормилица.

Должно быть, что Петрукио молодой.

Джульетта.

А вот за ним, не танцовал который?

Кормилица.

Ну, вот уж и не знаю, право, я!

Джульетта.

Сходи, узнай, кто он? Да не женат ли?

(Кормилица отходит к дверям).

Мне лучше смерть тогда, чем брачная постель!

Кормилица (возвращаясь).

Ах! Ромео он зовется и Монтекки!
Сын недруга он вашего единый.

Джульетта.

Увы! моей единою враждою
Порождена любовь единая моя.
Незнаемый — предстал он предо мною;
Узнать его — узнала поздно я.
Чудовищную страсть во мне судьба родила,
Смертельнаго врага я полюбила.

Кормилица.

Что? что такое?

Джульетта.

‎Ничего… Стихи,
Которые сегодня затвердила
От моего танцора я.

Голос синьоры Капулет.

‎Джульетта!

Кормилица.

Сейчас, сейчас! Пойдем-ка спать скорей!
Пора уж, проводили всех гостей.

(Уходят).

Примечания

[1]

Самсон. Грегорио, честное слово! мы не дадим собою играть.

В подлиннике: «Мы не станем таскать уголь» (coal), — синоним выражения: «исполнять черную работу», «быть на посылках». Тасканье дров и угля возлагалось обыкновенно на глупых и безответных слуг, которых всякий мог безнаказанно обидеть.

[2]

Не уйти им от меня целыми.
Лупи мужчин, да пронимай баб.

В подлиннике пространнее и грубее:

Самсон. Я буду тиранном. Побившись с мужчинами, я буду жесток к девушкам и всем им спущу головы.

Грегорио. Спустишь девушкам головы?

Самсон. Головы или девственность (игра слов: heads of the maids — головы девушкам, и maiden heads — девственность) — понимай как хочешь.

[3]

Грегорио. . . ты был бы самой скверной треской.

В подлиннике: «бедным Джоном»; так называли, в насмешку, самую плохую сушеную и соленую треску, которая во время поста употреблялась в пищу бедными людьми и прислугой.

[4]

Самсон. Я покажу им кукиш.

В подлиннике: «Я закушу на них палец» — оригинальная итальянская манера символическаго оскорбления, выражающаго презрение к тому лицу, в присутствии котораго это делается.

[5]

Один из горожан. Дубин, ножей и бердышей.

Крик: «Дубин!» (Clubs) всегда раздавался на улицах английских городов во время народных возмущений, когда приверженцы враждующих партий бросались друг на друга с палками. От этого национальнаго обычая ведут свое происхождение английские клубы, являющиеся первоначально синонимом партии, кучки «дубинщиков», стоящих под тем или другим знаменем. Таким образом, в этой сцене Шекспир заставляет итальянцев употреблять чисто-английское, местное выражение. Подобный прием является у него вообще довольно обычным.

[6]

Имена: Ромео, Бенволио, Меркуцио, как у Шекспира и его немецких переводчиков, употребляются мною в стихе с едва слышным в произношении обращением предпоследней гласной в полугласную (то есть Ромьо, Бенвольо, Меркуцьо. С. В.).

[7]

Любовь… ведь это дым, который порожден
Парами вздохов. Если не стесняет
Его стремления преграда, ярко он
Огнем в очах двух любящих пылает.

Как большинство русских переводчиков, Григорьев не верно передал тут очень кратко выраженную мысль Шекспира, у котораго сказано: «Очищенная (от дыма вздохов), она (любовь) — огонь сверкающий во взоре любящих».

[8]

Ромео.‎Она
‎Стрелам Эрота вовсе недоступна,
‎Суровой чистоты броней ограждепи
‎И как, сама Диана неприступна…

Стивенс видит в этих и дальнейших словах Ромео косвенный комплимент «девственной» королеве Елизавете; вероятно, говорит он, 67-летией весталке лестно было слышать похвалы ея красоте, и ея неприступному целомудрию».

[9]

Ромео.‎Безценно-дорогой
‎Клад красоты погибнет вместе с нею.

Ромео говорит о своей возлюбленной, что она богата, обладая несравненной красотой, но в то же время и бедна, так как это ея богатство, — красота, — вследствие ея целомудрия, никому не достанется и умрет вместе с нею. Подобныя выражения нередко встречаются и в сонетах Шекспира.

[10]

Капулет. . . . . . . . . . нет
‎Еще четырнадцати лет ей полных.

В старинной поэме Брука (1562), послужившей источником для шекспировской трагедии, Капулет говорит: «Ей нет еще и XVI лет». Но в позднейших изданиях этой поэмы (1582, 1587) вместо XVI стоит XIV, вероятно, вследствие ошибочной перестановки единицы. В прозаическом разсказе Пэйнтера Джульетта является еще на два года старше; ей 18 лет. Шекспир, очевидно, держался одного из позднейших текстов Брука. В Англии девушка в 14 лет уже могла выйти замуж. Браун предполагает, что Шекспир сделал свою Джульетту как можно моложе для того, чтобы оправдать в глазах публики исполнение этой трудной роли мальчиком.

[11]

Ромео. И придорожник пользует вед тоже.

«Придорожник» или «подорожник» — известное растение, листья котораго употребляются простонародьем как кровоостанавливающее средство для излечения ран, ссадин и пр.

[12]

Ромео (читает). Меркуцио и его брат Валентин.

Имя Меркуцио стоит в списке приглашенных, хотя мы видим этого молодого человека всегда в обществе друзей Монтекки. Он — родственник князя и потому, вероятно, находится в отношениях добраго знакомства с обоими враждующими домами, хотя к Монтекки он ближе, чем к их противникам.

[13]

Кормилица. …одиннадцать годов, как было землетрясенье.

Шекспир мог иметь сведения о землетрясении, бывшем в Вероне в 1348 году, в бытность там Петрарки. Вместе с тем, комментаторы видят в этих словах намек на землетрясение, случившееся в Англии в 1580 году и на основании этого намека определяют время написания трагедии (см. предисловие, стр. 190); но едва ли не вернее мнение Гентера, что Шекспир имеет в виду землетрясение 1570 года, разрушившее Феррару и отозвавшееся также и в Вероне. Об этом землетрясении он упоминает в своей «Буре». Оно описано и в современной Шекспиру английской брошюре под заглавием: «Список письма, посланнаго из Феррары 22 ноябри 1570 г.».

[14]

Бенволио. … Амура нет у нас с глазами,
Повязанными шарфом, да с картонным
Татарским размалеванным луком.

В «Тимоне Афинском» Шекспира замаскированным дамам и амазонкам предшествует Амур, который обращается к присутствующим с речью. Эта фигура была одною из наиболее обычных в так наз. «масках» шекспировской эпохи. «Татарский» лук — с перехватом посредине дуги, в противоположность английскому — прямому. С таким луком обыкновенно изображали Амура в эпоху Возрождении.

[15]

Ромео. Дай факел мне.

В старину залы дворцов во время праздников освещались обыкновенно восковыми факелами, с которыми приходили гости и их слуги. Во время театральных представлений в присутствии королевы Елизаветы в королевской коллегии в Кембридже, факелы держали придворные джентльмены, но обыкновенно эта обязанность исполнялась особыми факелоносцами.

[16]

Ромео. Пусть повесы с легким сердцем
‎Бьют пятками безчувственный тростник.

В Италии уже давно были в употреблении ковры, а в Англии времен Елизаветы все еще продолжали устилать пол соломой, которую здесь Шекспир называет тростником. Это делалось даже в тронной зале королевы.

[17]

Меркуцио. Ого! царица Маб была с тобой.

Имя «царицы Маб» вызвало много разнообразных толкований. Некоторые комментаторы видели в нем сокращение «Dame Abunde» (олицетворение изобилия), — другие сокращение слов Ma bella (моя красавица), amabilis (возлюбленная) и т. п. Томс нашел в одном старинном сочинении, что царица ирландских фей носила имя Mabb. На гаэльском и родственных ему британских диалектах слово mab означает ребенка — и, конечно, это значение всего ближе подходит к изображаемому в разсказе Меркуцио маленькому, проказливому мифическому существу.

[18]

Меркуцио. И вся-то в камень перстня поместится.

В подлиннике: «Ростом не больше агата на указательном пальце олдермэна». Чиновныя лица и богатые люди в старой Англии обыкновенно носили на указательном пальце агатовый или сердоликовый перстень с печатью, а чаще — с изображением человеческой фигуры. С такою-то маленькою фигуркою и сравнивается здесь царица фей.

[19]

Немного меньше кругленькаго зверя
Казнимаго на ногте ночью девкой.

Григорьев, как и некоторые другие русские переводчики, ложно понял это место. У Шекспира сказано: «меньше половины кругленькаго червячка, вылезающаго из пальца ленивой девушки». По народному поверью времен Шекспира — в пальцах ленивых женщин заводились черви.

[20]

Меркуцио … Она же, эта Маб,
‎У коней ночью гривы, заплетает.

И доныне среди европейскаго простонародья кое-где сохраняется вера в то, что домовой путает по ночам конския гривы и завязывает на них узлы, заливая их смолой. Об этом с полною уверенностью говорит парижский епископ Гильом Овернский (XIII в.) в одном из своих сочинений. Действительным средством для того, чтобы прогонять злых духов из конюшен, признавались «чортовы пальцы» (белемниты) или находимые в земле продыравленные кремни, которые подвешивались в конюшнях или на шею лошадям.

[21]

Ромео. Словно в ушах эфиопки алмаз дорогой.

Подобное же сравнение встречаем и в известном романе Лилли: «Эвфуэс»: «Драгоценная жемчужина в ухе мавританки».

[22]

Джульетта. К руке вы слишком строги, пилигрим!

Ромео в этой сцене одет пилигримом — в длинной рясе с широкими рукавами и пелериной на плечах, в широкополой шляпе, у которой спереди поля пристегнуты к тулье небольшой раковиной или пуговицей, и с длинным согнутым посохом в левой руке. Это был один из обычных в старое время маскарадных костюмов.

[23]

Ромео целует Джульетту.

Шекспир следовал здесь обычаям своего времени, когда не считали зазорным публично поцеловать даму. В «Генрихе VIII» точно так же лорд Сэндс целует Анну Болейн, сидя с нею рядом за ужином у кардинала Уольсея.