Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.
– Не забудь, Андрей Петрович, – сказала матушка, – поклониться и от меня князю Б.; я, дескать, надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями.
– Что за вздор! – отвечал батюшка нахмурясь. – С какой стати стану я писать к князю Б.?
– Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши?
– Ну, а там что?
– Да ведь начальник Петрушин – князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский полк.
– Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? Мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон*. Записан в гвардии! Где его пашпорт? Подай его сюда.
Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол и начал свое письмо.
Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург? Я не сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно. Наконец он кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки и, подозвав меня, сказал: «Вот тебе письмо к Андрею Карловичу Р., моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством».
Итак, все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего. На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: «Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду».
(А. С. Пушкин. «Капитанская дочка»)
С какой целью автор обращает наше внимание на такую деталь: матушка подает паспорт «дрожащею рукою»?
Эта деталь — «дрожащею рукою» — подчеркивает страх и безропотное подчинение матушки воле мужа. Она явно не согласна с его решением отправить Петрушу в армию, а не в гвардию, и мечтала о петербургской карьере для сына. Но возразить батюшке она не смеет. Дрожь в руке выдает ее внутреннее волнение, тревогу и разбитые надежды. Однако она не произносит ни слова против, а лишь выполняет приказ. Пушкин показывает, что в доме Гриневых царит патриархальный уклад, где слово отца — закон, а мать может лишь молча страдать.
Кроме того, эта деталь создает контраст между мягкостью матери и суровостью отца. Матушка хранит паспорт в одной шкатулке «с сорочкою, в которой меня крестили», — это символ ее нежной, почти религиозной любви к сыну. А батюшка берет паспорт, чтобы отправить Петрушу не в блестящий Петербург, а в глухую провинцию «тянуть лямку». Дрожащая рука матери — это последний немой протест перед тем, как сын уедет в суровую, опасную жизнь. Читатель чувствует, что матушка предчувствует беду, но бессильна ее предотвратить.
Наконец, «дрожащая рука» добавляет психологической глубины сцене прощания. В отличие от отца, который говорит жестко и афористично («береги честь смолоду»), мать не произносит ни слова, но ее жест оказывается более выразительным, чем любые речи. Пушкин через эту мелкую деталь передает всю гамму материнских чувств: страх за будущее сына, горечь разлуки, несогласие с мужем и бессильную любовь. Эта деталь делает образ матери живым и трогательным, вызывая сочувствие читателя.