Осип лежит на барской постели.
Вишь ты, нужно в каждом городе показать себя! (Дразнит его.) «Эй, Осип, ступай посмотри комнату, лучшую, да обед спроси самый лучший: я не могу есть дурного обеда, мне нужен лучший обед». Добро бы было в самом деле что-нибудь путное, а то ведь елистратишка простой! С проезжающим знакомится, а потом в картишки – вот тебе и доигрался! Эх, надоела такая жизнь! Право, на деревне лучше: оно хоть нет публичности, да и заботности меньше; возьмешь себе бабу, да и лежи весь век на полатях да ешь пироги. Ну, кто ж спорит: конечно, если пойдет на правду, так житье в Питере лучше всего. Деньги бы только были, а жизнь тонкая и политичная: кеятры, собаки тебе танцуют, и все что хочешь. Разговаривают все на тонкой деликатности, что разве только дворянству уступит; пойдешь на Щукин – купцы тебе кричат: «Почтенный!»; на перевозе в лодке с чиновником сядешь; компании захотел – ступай в лавочку: там тебе кавалер расскажет про лагери и объявит, что всякая звезда значит на небе, так вот как на ладони все видишь. Старуха офицерша забредет; горничная иной раз заглянет такая… фу, фу, фу! (Усмехается и трясет головою.) Галантерейное, черт возьми, обхождение! Невежливого слова никогда не услышишь, всякой говорит тебе «вы». Наскучило идти – берешь себе извозчика и сидишь себе, как барин, а не захочешь заплатить ему – изволь: у каждого дома есть сквозные ворота, и ты так шмыгнешь, что тебя никакой дьявол не сыщет. Одно плохо: иной раз славно наешься, а в другой чуть не лопнешь с голоду, как теперь, например. А все он виноват. Что с ним сделаешь? Батюшка пришлет денежки, чем бы их попридержать – и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь – и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Иной раз все до последней рубашки спустит, так что на нем всего останется сертучишка да шинелишка… Ей-Богу, правда! И сукно такое важное, аглицкое! рублев полтораста ему один фрак станет, а на рынке спустит рублей за двадцать; а о брюках и говорить нечего – нипочем идут. А отчего? – оттого, что делом не занимается: вместо того чтобы в должность, а он идет гулять по прешпекту, в картишки играет. Эх, если б узнал это старый барин! Он не посмотрел бы на то, что ты чиновник, а, поднявши рубашонку, таких бы засыпал тебе, что б дня четыре ты почесывался. Коли служить, так служи. Вот теперь трактирщик сказал, что не дам вам есть, пока не заплатите за прежнее; ну, а коли не заплатим? (Со вздохом.) Ах, Боже ты мой, хоть бы какие-нибудь щи! Кажись, так бы теперь весь свет съел.
(Н. В. Гоголь. «Ревизор»)
Выберите другой фрагмент комедии, в котором звучит монолог персонажа. Какую роль играет монолог героя в развитии действия?
Выбираю фрагмент, где Хлестаков врет о своей петербургской жизни: «На столе, например, арбуз в семьсот рублей… суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа», он «в департаменте управляет», его «сам государственный совет боится». Хлестаков входит в роль, вдохновляясь собственной ложью, и уже сам начинает верить, что «с Пушкиным на дружеской ноге».
Монолог Хлестакова играет ключевую роль в развитии действия — именно в этот момент он окончательно утверждается в глазах городских чиновников и их жен как «значительное лицо», «ревизор». Еще до этого Хлестакова приняли за ревизора, а теперь он сам, своими речами, создает образ вельможи, которому все дозволено. Ложь о «семиста рублевом арбузе» и «супе из Парижа» вызывает не сомнения, а трепет у слушателей. Монолог становится кульминацией саморазоблачения героя (хотя сам он этого не осознает) и одновременно — кульминацией обмана городничего и чиновников.
Кроме того, монолог выполняет важную сюжетную функцию: после него «магнит» притяжения денег и подношений начинает работать в полную силу. Анна Андреевна и Марья Антоновна окончательно покорены, чиновники готовы давать взятки и заискивать. Сам городничий, уже принявший Хлестакова за ревизора, теперь уверен, что перед ним «государственный человек». Таким образом, монолог Хлестакова — это сюжетный поворотный пункт, после которого действие комедии стремительно движется к развязке, где обман раскроется, но уже будет поздно.